Ноги коснулись сцены, и форма расширилась, медленно колыхаясь в потоках воздуха. Потом быстро надулись руки, затрепетали на позицию, и настоящий парень, первый, отцепился и взмыл над аудиторией. Новый мужик, плащ и всё остальное, перехватил флейту, и его музыка качалась и скользила, как фигура воздушного десанта. Летящий мужик, подсвеченный, испещрённый тенями, заорал, словно в ужасе, и с ним все остальные. Клиентура начала палить в потолок, друг в друга, в музыканта на сцене. «Баррет 82», ухая, отцепил один из резиновых канделябров, и к тому моменту, как тот шмякнулся на стол, все вытащили пушки. Музыкант отреагировал странно. Когда посыпались залпы, он сложил флейту и обернул плащ вокруг себя, как Бела Лугоши, осел под ним и повернулся спиной. Пули словно исчезали в этом плаще, как обещания в манифесте. Потом, когда снаряды разнесли летающего человека, весь притон оказался под душем конфетти, все чурбаны смотрели вверх, как будто это Рождество, а парень со сцены исчез. Каждая чешуйка конфетти несла миниатюрное подобие лица незнакомца. 4 – Черное бремя Есть только одно заведение хуже Дворца Креозота, и это – Бар Задержанной Реакции на улице Валентайн, мрачная пещера каркающих прохвостов, стеклянной пыли и наслаивающихся искажений. Те, кто просят пулю и пива, никогда не доживают до дегустации напитков. Бармен Дон Тото торгует символами анархии, сделанными из печёной пшеницы, — крендельки, как он их называет. Клиентура обжирается наркотиками пополам с джином, элем со всего света, содой и даже молоком. От некоторых коктейлей так пухнет голова, что человек становится похож на Ньюта Гингрича. Таких невезучих окружают и забивают, как кабанов. За стойкой в рамке висит фотография Рони Нелюбимого, боксёра, которому приказали слить бой, а он прорвался через внутренние сомнения и избил не только противника, но всех и каждого на арене и в её окрестностях в нарочито-ярком взрыве насилия против подавляющей заурядности.