— Он не вцепился, мистер Туров — но гляньте на след зубов. — И он показывает дугу на руке, похожую на прикус молодой акулы. — Не ходи туда, Коротышка.
— Испугался брехливой псинки, а ещё такой лосяра, — подпускает шпильку Туров. — И не называй меня Коротышкой — жди здесь, я пойду, сделаю мужскую работу так, как надо. — Он отпирает дверь и, вывалившись из машины, несётся сквозь дождь к бурому зданию.
В вестибюле он приводит себя в порядок, потом входит в лифт. Джоанна наверно связался с какой-нибудь старухой, только и общающейся со своим буйствующим спаниелем. Всё просто. Четвёртый этаж. Ну, если честно, местечко знобящее, но разве Америка не земля свободы? Имеют люди право на тусклые обои и тяжёлые двери? Всё мчится вокруг его собственных движений, когда он входит в коридор и как во сне смотрит вниз на предмет роликов. Микродред каруселится по ковру, приближаясь к нему, как цунами. Его волосы изогнуты, чтобы стоять на концах, завиваясь, как знаки вопроса под грузом смазки. Вот и дверь – АТОМ И БАРБИТУР выписано по трафарету на матовом стекле. Он нажимает на звонок, и после паузы дверь распахивается, как выходное отверстие пули, порывы метана клубятся вокруг него. Он входит в приёмную, – это небо, взболтанное с огнём и акустическими взрывами. Раскалённая окись магния пятнает воздух, ветер вспарывает ожидание на ленточки. Здесь небеса сбились с пути и ударились в панику, как летучие мыши, ослепляя собственный лоб и выпуская ливень кризиса. — Мистер Атом? — зовёт Туров сквозь шторм, его одежда пузырится сверхутончённой статикой. — У меня есть для вас дело. — Он выцарапывает воздуш-ный мусор из глаз, возбуждённо косит сквозь атмосферу, взбиваемую близящимся освобождением. И ветер меняет направление, комкая зону видимости в мутном смоге.
Смолистый хребет и рёбра висят в воздухе, левитируя в театральном дыме. И посреди знобящего сияния следствие испаряется, и жарко-белые тета-вспышки рокочут голосом, словно усиленным колоннами динамиков в пять тысяч ватт. Звучат слова: